ソフト針鼠

Ровно месяц назад я приехала туда....в 12:20 по местному времени... было не так прохладно, как сегодня, но также светило солнышко...и улыбалось нам... но как же все изменилось спустя всего один месяц...
злость, ненависть, досада и отчаяние... променять это на тот день, на то счастливое волнение... все отдать, что осталось у меня ради того радостного и долгожданного дня... ♥

"...нет того огня в глазах, который никогда не покидал меня и даже погас тот очаг, от которого горели мои глаза... все исчезло и пропало. И кажется, что даже мне стоит полностью исчезнуть и уйти из жизни... из жизни тех, кто мне так дорог, потому что уверена, что без меня им станет намного спокойнее и легче..."

"...не хочу, чтоб ты пропадала и исчезала..."

Как я давно ждала этих слов от тебя.

Но почему ты меня перестал уважать как человека...? Почему ты перестал держать слово... и для тебя твое обещание мне перестало что-то значить. Ну, зачем ты так со мной, роднулечка мой??! За что... ведь ты знаешь, что я буду тебя ждать и пользуешься этим, а после просто топчешь....

Блин, не хочу никого обвинять, но почему я опять тебя обвиняю в своей боли?.... что Я делаю такого, от чего ты так относишься ко мне несерьезно.....?

все потерла в контакте и начала все заново... давно хотела

ЗЫ. Оказывается в Кырске я была всего 20 дней.......... Т_____________Т 

я превращаюсь в овоща... 

Я знаю, что ты так не хотела, чтобы я уезжала в Красноярск, я знала, что ты так хотела, чтобы я вернулась обратно домой, спрашивала меня. Да, ты не просила, не умоляла меня вернуться, но в твоем голосе я слышала, что ты нуждалась во мне, ты не хотела быть одна. Я чувствовала большую вину перед тобой, что бросила тебя и уехала к тем людям, с кем хотела быть на тот момент, но в то же время я всегда думала о тебе и не переставала вспоминать о тебе. Не задолго до твоего дня рождения я разговаривала с Ринатом и сказала, что так хочется иногда быть одновременно в двух местах... говорила, что боюсь тебя потерять, но ценность всему я начинаю понимать только, когда человека нет рядом и когда ты в нем нуждаешься. Но на душе кошки скребли... Потом за один день до твоего дня рождения у меня предстоял очень серьезный разговор с Валерой... именно это я и хотела тебе прислать тогда, но потом говорила, что не важно. Я хотела прислать тебе всю историю нашей переписки о тебе. Но теперь это уже не важно. При воспоминаниях о ней у меня наворачиваются слезы, потому что если это действительно так, что говорил Валера, то я тебя действительно еще больше начала ценить и дорожить тобой. "Мы сможем отблагодарить их позже, нужно только подождать", "Самое лучшее для родителей - это счастливые улыбки нас". Ведь я действительно скучала по тебе. Ведь мне действительно было очень стыдно, что не смогу быть рядом с тобой в твой день рождения. Я даже хотела приехать к тебе 16 числа, а потом вернуться, чтобы ты почувствовала себя нужной и значимой для меня. Господи, ведь я до сих пор чувствую перед всеми вами огромную вину, что не сумела поступить на бюджет... что завишу от вас и буду зависеть еще как минимум 4 года. Ведь, я действительно всех вас люблю! Тебя, бабу, деда, папу... просто мне тяжело это показывать, потому что меня никогда этому не учили как это - любить? Для меня любовь - это боль, так было, так есть.
Спасибо Валере, ведь это благодаря ему мы так необычно, на мой взгляд, поздравили тебя. Видимо, его это тоже до глубины души задело, то, что я говорила про тебя, про себя. Нас всех обЪединило то, что все наши мамы живут без мужей... совпадение? или люди притягиваются с похожими судьбами? - Не знаю.
Все было действительно очень хорошо, я была действительно счастлива там... но... произошло очень много всего всего-лишь за одну неделю, кт меня так изменила и кт мне на столько вещей глаза открыла. В чем было дело? Что случилось на самом деле? А стоит ли мне все это рассказывать?
Я вижу, у тебя все хорошо. Я знаю, что ты ходишь на свидания (извини, что прочитала случайно твою переписку с Настей), ведь ты мне ничего не рассказываешь. Да, понимаю, потому что и я ничего не рассказываю. Но я не знаю, что рассказывать. У меня просто каша в голове, что мне делать. Я не знаю, что мне дальше делать. Я просто замкнулась в себе, и нахожусь в глубокой депрессии, что мне по сути сейчас ничего не нужно. Только спокойное понимание меня, только это. Мне не нужны все пышные прогулки, позитивные разговоры. Мне ничего это сейчас не нужно. Хотя я на самом деле не знаю, что я хочу. Ты спрашиваешь, что ты не так сделала, что я такая кислая хожу? - Мам, ничего. Ты ничего не сделала. Я просто хочу, чтобы ты с пониманием относилась к моей депрессии, к моей проблеме. А проблема очень тяжелая. И я не знаю, как ее решить. Точнее,...знаю, что делать, но в одиночку мне не справиться, когда кругом нет поддержки и понимания, а только крики и психи... и сплетни за моей спиной с Настей, что Оля ходит с кислой миной... я просто ухожу в туалет и плачу, а когда успокаиваюсь - выхожу как ни в чем ни бывало.
Мне никто не нужен. Никто. Мне нужен только Ринат и все те, кого я потеряла там, в Красноярске. Только они. Больше никто. Я очень люблю их и просто проклинаю себя, что была такой дурой. Я ненавижу себя! Ненавижу!
В последние дни нахождения там я просто потеряла над собой контроль, я не соображала, что я делаю. Истерики. Выжранная бутылка шампанского. Тянущиеся руки к ножу. Медленный перед автомобильных дорог. Я не знала, что мне нужно. Какие ощущения могут подавить то, что было на тот момент во мне внутри. И до сих пор.
Я не соображала, зачем я пишу тебе смски, не понимая, что ты будешь волноваться, что подниму тебя на уши... я ничего не понимала, я просто поддалась эмоциям и делала то, что они мне скажут. Бессознательно. Я думала, что ты мне поможешь. Я надеялась на тебя, как на самомго родного человечка, кт у меня остался... в твоем голосе я слышала, что ты ждешь меня, несмотря на мое душевное состояние, что ты примешь меня любой, какой бы я ни была, но... оказывается и тебя раздражает мое кислое лицо.
Если тебе так лучше, ты можешь не приходить домой, чтобы я не портила тебе настроение, ведь у тебя только все налаживается. Тебе лучше ТАМ, чем здесь, дома. А я... мне даже спокойней, когда я одна дома, когда никого нет, когда нет кого-то, кому я могу испортить настроение, ведь я до сих пор нахожусь под волей эмоций и не соображаю, что я делаю.

хочу пройти медицинское обследование. Вылечить свои глазки, особенно левый; выпрямить свою спинку; свою ломатку поставить на место; почистить свой желудочек... может тогда я начну наконец набирать вес, а то страшно на себя уже в зеркало смотреть... :(
Но оазывается это великих денег стоит, как я узнала... порядка 20 тыс.руб. :( хныык.
Почему когда люди сами хотят вылечиться, сами изявляют желание, им все равно нужно за это платить?!?!! Даже просто если бы пошел здоровый человек проверить свой организм, он все равно должен платить такие деньги... Почему так? :(
Где мне все это узнавать... в глазной центр сходить... к ортопеду... на массажи записаться.... боже, не хочу карсет... :( а вот с чисткой пищеварительной системы.. тут все сложнее... ибо я не знаю, куда надо идти с этим, и что за процедуры меня ждут....

Глава VIII
Она шла молча, скоро, потупив голову и не смотря на меня. Но, пройдя улицу и ступив на набережную, вдруг остановилась и схватила меня за руку.
— Душно! — прошептала она, — сердце теснит... душно!
— Воротись, Наташа! — вскричал я в испуге.
— Неужели ж ты не видишь, Ваня, что я вышла совсем, ушла от них и никогда не возвращусь назад? — сказала она, с невыразимой тоской смотря на меня.
Сердце упало во мне. Всё это я предчувствовал, еще идя к ним; всё это уже представлялось мне, как в тумане, еще, может быть, задолго до этого дня; но теперь слова ее поразили меня как громом.
Мы печально шли по набережной. Я не мог говорить; я соображал, размышлял и потерялся совершенно. Голова у меня закружилась. Мне казалось это так безобразно, так невозможно!
— Ты винишь меня, Ваня? — сказала она наконец.
— Нет, но... но я не верю; этого быть не может!.. — отвечал я, не помня, что говорю.
— Нет, Ваня, это уж есть! Я ушла от них и не знаю, что с ними будет... не знаю, что будет и со мною!
— Ты к нему, Наташа? Да?
— Да!—отвечала она.
— Но это невозможно! — вскричал я в исступлении, — знаешь ли, что это невозможно, Наташа, бедная ты моя! Ведь это безумие. Ведь ты их убьешь и себя погубишь! Знаешь ли ты это, Наташа?
— Знаю; но что же мне делать, не моя воля, — сказала она, и в словах ее слышалось столько отчаяния, как будто она шла на смертную казнь.
— Воротись, воротись, пока не поздно, — умолял я ее, и тем горячее, тем настойчивее умолял, чем больше сам сознавал всю бесполезность моих увещаний и всю нелепость их в настоящую минуту. — Понимаешь ли ты, Наташа, что ты сделаешь с отцом? Обдумала ль ты это? Ведь его отец враг твоему; ведь князь оскорбил твоего отца, заподозрил его в грабеже денег; ведь он его вором назвал. Ведь они тягаются... Да что! Это еще последнее дело, а знаешь ли ты, Наташа... (о боже, да ведь ты всё это знаешь!) знаешь ли, что князь заподозрил твоего отца и мать, что они сами, нарочно, сводили тебя с Алешей, когда Алеша гостил у нас в деревне? Подумай, представь себе только, каково страдал тогда твой отец от этой клеветы. Ведь он весь поседел в эти два года, — взгляни на него! А главное: ты ведь это всё знаешь, Наташа, господи боже мой! Ведь уж я не говорю, чего стоит им обоим тебя потерять навеки! Ведь ты их сокровище, всё, что у них осталось на старости. Я уж и говорить об этом не хочу: сама должна знать; припомни, что отец считает тебя напрасно оклеветанною, обиженною этими гордецами, неотомщенною! Теперь же, именно теперь, всё это вновь разгорелось, усилилась вся эта старая, наболевшая вражда из-за того, что вы принимали к себе Алешу. Князь опять оскорбил твоего отца, в старике еще злоба кипит от этой новой обиды, и вдруг всё, всё это, все эти обвинения окажутся теперь справедливыми! Все, кому дело известно, оправдают теперь князя и обвинят тебя и твоего отца. Ну, что теперь будет с ним? Ведь это убьет его сразу! Стыд, позор, и от кого же? Через тебя, его дочь, его единственное, бесценное дитя! А мать? Да ведь она не переживет старика... Наташа, Наташа! Что ты делаешь? Воротись! Опомнись!
Она молчала; наконец взглянула на меня как будто с упреком, и столько пронзительной боли, столько страдания было в ее взгляде, что я понял, какою кровью и без моих слов обливается теперь ее раненое сердце. Я понял, чего стоило ей ее решение и как я мучил, резал ее моими бесполезными, поздними словами; я всё это понимал и все-таки не мог удержать себя и продолжал говорить:
— Да ведь ты же сама говорила сейчас Анне Андреевне, может быть, не пойдешь из дому... ко всенощной. Стало быть, ты хотела и остаться; стало быть, не решилась еще совершенно?
Она только горько улыбнулась в ответ. И к чему я это спросил? Ведь я мог понять, что всё уже было решено невозвратно. Но я тоже был вне себя.
— Неужели ж ты так его полюбила? — вскричал я, с замиранием сердца смотря на нее и почти сам не понимая, что спрашиваю.
— Что мне отвечать тебе, Ваня? Ты видишь! Он велел мне прийти, и я здесь, жду его, — проговорила она с той же горькой улыбкой.
— Но послушай, послушай только, — начал я опять умолять ее, хватаясь за соломинку, — всё это еще можно поправить, еще можно обделать другим образом, совершенно другим каким-нибудь образом! Можно не уходить из дому. Я тебя научу, как сделать, Наташечка. Я берусь вам всё устроить, всё, и свидания, и всё... Только из дому-то не уходи!.. Я буду переносить ваши письма; отчего же не переносить? Это лучше, чем теперешнее. Я сумею это сделать; я вам угожу обоим; вот увидите, что угожу... И ты не погубишь себя, Наташечка, как теперь... А то ведь ты совсем себя теперь губишь, совсем! Согласись, Наташа: всё пойдет и прекрасно и счастливо, и любить вы будете друг друга сколько захотите... А когда отцы перестанут ссориться (потому что они непременно перестанут ссориться) — тогда...
— Полно, Ваня, оставь, — прервала она, крепко сжав мою руку и улыбнувшись сквозь слезы. — Добрый, добрый Ваня! Добрый, честный ты человек! И ни слова-то о себе! Я же тебя оставила первая, а ты всё простил, только об моем счастье и думаешь. Письма нам переносить хочешь...
Она заплакала.
— Я ведь знаю, Ваня, как ты любил меня, как до сих пор еще любишь, и ни одним-то упреком, ни одним горьким словом ты не упрекнул меня во всё это время! А я, я... Боже мой, как я перед тобой виновата! Помнишь, Ваня, помнишь и наше время с тобою? Ох, лучше б я не знала, не встречала б его никогда!.. Жила б я с тобой, Ваня, с тобой, добренький ты мой, голубчик ты мой!.. Нет, я тебя не стою! Видишь, я какая: в такую минуту тебе же напоминаю о нашем прошлом счастии, а ты и без того страдаешь! Вот ты три недели не приходил: клянусь же тебе, Ваня, ни одного разу не приходила мне в голову мысль, что ты меня проклял и ненавидишь. Я знала, отчего ты ушел: ты не хотел нам мешать и быть нам живым укором. А самому тебе разве не было тяжело на нас смотреть? А как я ждала тебя, Ваня, уж как ждала! Ваня, послушай, если я и люблю Алешу как безумная, как сумасшедшая, то тебя, может быть, еще больше, как друга моего, люблю. Я уж слышу, знаю, что без тебя я не проживу; ты мне надобен, мне твое сердце надобно, твоя душа золотая... Ох, Ваня! Какое горькое, какое тяжелое время наступает!
Она залилась слезами. Да, тяжело ей было!
— Ах, как мне хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле был нездоров, Ваня? Что ж я, и не спрошу! Всё о себе говорю; ну, как же теперь твои дела с журналистами? Что твой новый роман, подвигается ли?
— До романов ли, до меня ли теперь, Наташа! Да и что мои дела! Ничего; так себе, да и бог с ними! А вот что, Наташа: это он сам потребовал, чтоб ты шла к нему?
— Нет, не он один, больше я. Он, правда, говорил, да я и сама... Видишь, голубчик, я тебе всё расскажу: ему сватают невесту, богатую и очень знатную; очень знатным людям родня. Отец непременно хочет, чтоб он женился на ней, а отец, ведь ты знаешь, — ужасный интриган; он все пружины в ход пустил: и в десять лет такого случая не нажить. Связи, деньги... А она, говорят, очень хороша собою; да и образованием и сердцем — всем хороша; уж Алеша увлекается ею. Да к тому же отец и сам его хочет поскорей с плеч долой сбыть, чтоб самому жениться, а потому непременно и во что бы то ни стало положил расторгнуть нашу связь. Он боится меня и моего влиянии на Алешу...
— Да разве князь, — прервал я ее с удивлением, — про вашу любовь знает? Ведь он только подозревал, да и то не наверно.
— Знает, всё знает.
— Да ему кто сказал?
— Алеша же всё и рассказал, недавно. Он мне сам говорил, что всё это рассказал отцу.
— Господи! Что ж это у вас происходит! Сам же всё и рассказал, да еще в такое время?..
— Не вини его, Ваня, — перебила Наташа, — не смейся над ним! Его судить нельзя, как всех других. Будь справедлив. Ведь он не таков, как вот мы с тобой. Он ребенок; его и воспитали не так. Разве он понимает, что делает? Первое впечатление, первое чужое влияние способно его отвлечь от всего, чему он за минуту перед тем отдавался с клятвою. У него нет характера. Он вот поклянется тебе, да в тот же день, так же правдиво и искренно, другому отдастся; да еще сам первый к тебе придет рассказать об этом. Он и дурной поступок, пожалуй, сделает; да обвинить-то его за этот дурной поступок нельзя будет, а разве что пожалеть. Он и на самопожертвование способен и даже знаешь на какое! Да только до какого-нибудь нового впечатления: тут уж он опять всё забудет. Так и меня забудет, если я не буду постоянно при нем. Вот он какой!
— Ах, Наташа, да, может быть, это всё неправда, только слухи одни. Ну, где ему, такому еще мальчику, жениться!
— Соображения какие-то у отца особенные, говорю тебе.
— А почему ж ты знаешь, что невеста его так хороша и что он и ею уж увлекается?
— Да ведь он мне сам говорил.
— Как! Сам же и сказал тебе, что может другую любить, а от тебя потребовал теперь такой жертвы?
— Нет, Ваня, нет! Ты не знаешь его, ты мало с ним был; его надо короче узнать и уж потом судить. Нет сердца на свете правдивее и чище его сердца! Что ж? Лучше, что ль, если б он лгал? А что он увлекся, так ведь стоит только мне неделю с ним не видаться, он и забудет меня и полюбит другую, а потом как увидит меня, то и опять у ног моих будет. Нет! Это еще и хорошо, что я знаю, что не скрыто от меня это; а то бы я умерла от подозрений. Да, Ваня! Я уж решилась: если я не буду при нем всегда, постоянно, каждое мгновение, он разлюбит меня, забудет и бросит. Уж он такой: его всякая другая за собой увлечь может. А что же я тогда буду делать? Я тогда умру... да что умереть! Я бы и рада теперь умереть! А вот каково жить-то мне без него? Вот что хуже самой смерти, хуже всех мук! О Ваня, Ваня! Ведь есть же что-нибудь, что я вот бросила теперь для него и мать и отца! Не уговаривай меня: всё решено! Он должен быть подле меня каждый час, каждое мгновение; я не могу воротиться. Я знаю, что погибла и других погубила... Ах, Ваня! — вскричала она вдруг и вся задрожала, — что если он в самом деле уж не любит меня! Что если ты правду про него сейчас говорил (я никогда этого не говорил), что он только обманывает меня и только кажется таким правдивым и искренним, а сам злой и тщеславный! Я вот теперь защищаю его перед тобой; а он, может быть, в эту же минуту с другою и смеется про себя... а я, я, низкая, бросила всё и хожу по улицам, ищу его... Ох, Ваня!
Этот стон с такою болью вырвался из ее сердца, что вся душа моя заныла в тоске. Я понял, что Наташа потеряла уже всякую власть над собой. Только слепая, безумная ревность в последней степени могла довести ее до такого сумасбродного решения. Но во мне самом разгорелась ревность и прорвалась из сердца. Я не выдержал: гадкое чувство увлекло меня.
— Наташа, — сказал я, — одного только я не понимаю: как ты можешь любить его после того, что сама про него сейчас говорила? Не уважаешь его, не веришь даже в любовь его и идешь к нему без возврата, и всех для него губишь? Что ж это такое? Измучает он тебя на всю жизнь, да и ты его тоже. Слишком уж любишь ты его, Наташа, слишком! Не понимаю я такой любви.
— Да, люблю как сумасшедшая, — отвечала она, побледнев, как будто от боли. — Я тебя никогда так не любила, Ваня. Я ведь и сама знаю, что с ума сошла и не так люблю, как надо. Нехорошо я люблю его... Слушай, Ваня: я ведь и прежде знала и даже в самые счастливые минуты наши предчувствовала, что он даст мне одни только муки. Но что же делать, если мне теперь даже муки от него — счастье? Я разве на радость иду к нему? Разве я не знаю вперед, что меня у него ожидает и что я перенесу от него? Ведь вот он клялся мне любить меня, все обещания давал: а ведь я ничему не верю из его обещаний, ни во что их не ставлю и прежде не ставила, хоть и знала, что он мне не лгал, да и солгать не может. Я сама ему сказала, сама, что не хочу его ничем связывать. С ним это лучше: привязи никто не любит, я первая. А все-таки я рада быть его рабой, добровольной рабой; переносить от него всё, всё, только бы он был со мной, только бы я глядела на него! Кажется, пусть бы он и другую любил, только бы при мне это было, чтоб и я тут подле была... Экая низость, Ваня? — спросила она вдруг, смотря на меня каким-то горячечным, воспаленным взглядом. Одно мгновение мне казалось, будто она в бреду. — Ведь это низость, такие желания? Что же? Сама говорю, что низость, а если он бросит меня, я побегу за ним на край света, хоть и отталкивать, хоть и прогонять меня будет. Вот ты уговариваешь теперь меня воротиться, — а что будет из этого? Ворочусь, а завтра же опять уйду, прикажет — и уйду; свистнет, кликнет меня, как собачку, я и побегу за ним... Муки! Не боюсь я от него никаких мук! Я буду знать, что от него страдаю... Ох, да ведь этого не расскажешь, Ваня!
«А отец, а мать?» — подумал я. Она как будто уж и забыла про них.
— Так он и не женится на тебе, Наташа?
— Обещал, всё обещал. Он ведь для того меня и зовет теперь, чтоб завтра же обвенчаться потихоньку, за городом; да ведь он не знает, что делает. Он, может быть, как и венчаются-то, не знает. И какой он муж! Смешно, право. А женится, так несчастлив будет, попрекать начнет... Не хочу я, чтоб он когда-нибудь в чем-нибудь попрекнул меня. Всё ему отдам, а он мне пускай ничего. Что ж, коль он несчастлив будет от женитьбы, зачем же его несчастным делать?
— Нет, это какой-то чад, Наташа, — сказал я. — Что ж, ты теперь прямо к нему?
— Нет, он обещался сюда прийти, взять меня; мы условились...
И она жадно посмотрела вдаль, но никого еще не было.
— И его еще нет! И ты первая пришла! — вскричал я с негодованием. Наташа как будто пошатнулась от удара. Лицо ее болезненно исказилось.
— Он, может быть, и совсем не придет, — проговорила она с горькой усмешкой. —Третьего дня он писал, что если я не дам ему слово прийти, то он поневоле должен отложить свое решение — ехать и обвенчаться со мною; а отец увезет его к невесте. И так просто, так натурально написал, как будто это и совсем ничего... Что если он и вправду поехал к ней, Ваня?
Я не отвечал. Она крепко стиснула мне руку — и глаза ее засверкали.
— Он у ней, — проговорила она чуть слышно. — Он надеялся, что я не приду сюда, чтоб поехать к ней, а потом сказать, что он прав, что он заранее уведомлял, а я сама не пришла. Я ему надоела, вот он и отстает... Ох, боже! Сумасшедшая я! Да ведь он мне сам в последний раз сказал, что я ему надоела... Чего ж я жду!
— Вот он! — закричал я, вдруг завидев его вдали на набережной.
Наташа вздрогнула, вскрикнула, вгляделась в приближавшегося Алешу и вдруг, бросив мою руку, пустилась к нему. Он тоже ускорил шаги, и через минуту она была уже в его объятиях. На улице, кроме нас, никого почти не было. Они целовались, смеялись; Наташа смеялась и плакала, всё вместе, точно они встретились после бесконечной разлуки. Краска залила ее бледные щеки; она была как исступленная... Алеша заметил меня и тотчас же ко мне подошел. (с)
Достоевский "Униженные и оскорбленные"

Мое тело трясется и дрожит.... мне холодно без тебя.... мне тебя не хватает.... 

Ненавижу эту жизнь. Пожалела, что не сделала с собой тогда ничего. Для чего ты меня остановил? Ведь, я действительно была готова распрощаться с этим миром. Но все для тебя, все ради тебя, мой хороший... 
Но вот и все, вот и пришел конец. Конец всему. Даже той прекрасной сказке, которая так и не успела толком начаться... сотый раз благодарю тебя за нее.
Но почему мы начинаем ценить все, когда теряем их? их доверие, их открытость, их искренность, их любовь....
Так больно.. петь песню, которая напоминает тебя... в которой поется о тебе... и почему именно после всего разрыва мне тяжелее всего ее стало петь... просто захлебываюсь в слезах.... зачем мне это?
Почему именно после разрыва всего я начала понимать, как дорог мне этот человек, как важен он мне, как люблю я его.... все сильнее и сильнее.... день ото дня...
Видимо, это наказание мне за мой характер, за мои выходки, за мои издевательства и мучения... что я хотела добиться этим способом? не знаю. Зачем я каждый раз ругаюсь, а потом сама же и страдаю больше всех.. Для чего я это делаю?! ведь я не такая... я другая... я такая, какая была с тобой в жизни... мне вреден интернет....
Ты всегда для меня останешься самым.... который может и есть тот самый единственный, как бы это смешно и глупо не звучало.... и я не смогу тебя забыть, как бы я это не хотела.

 Ayaka Iida
I wanna to sing her one song - "Blue days" in SOS- Siberia Otoku Saiten.... but I'm tooooo shy :(

 Why? Why? Why I'm so jealous? I understand that it is past moment when I wasn't in your life, when I didn't add into your life... But I'm so diffident and bitterly jealous. I cannot hear about your past lovers but I wanna to know all about you....